?

Log in

Что написано по воде
никогда, ничем не стереть.
Если выпало - быть беде,
значит надо беду стерпеть,
не входить в ее чёрный круг,
не давать себя сжечь до тла.
Ведь пульсирует мир вокруг
полный радости и тепла.
Миру нашему разреши
быть таким как дано ему,
и отдай ему часть души,
и не спрашивай - почему.

proza

Королевская пара

Тридцать лет назад в этот час я ходила по больничной палате в тяжком ожидании тянущей и рвущей боли очередной потуги. Уговаривала себя, что во второй раз не то, что в первый, должно быть легче, будет легче,

Вокруг раннее больничное утро, яркий свет ламп уже означающий боль, ты не дома, много стонущих и даже кричащих женщин, усталых сестричек с вымученным терпением уговаривающих всё время приседающую роженицу – «Женщина, ну что вы делаете,  вы же можете выронить ребёнка таким образом! А вы, ну что вы всё зовёте, у вас ещё недораскрытие и надо подождать. Что значит «не могу», вы  - женщина, должны потерпеть, всё будет хорошо, ещё смеяться над собой будете. Да вы что, с ума сошли мамаша, сели ребёнку на головку, вы ж его раздавите» – это уже мне. Устала бродить и присела на краешек кровати.

В начале лета мы с мужем и сыном поехали в отпуск в Киев, видали дураков?

Ну, то есть, меня, дуру такую. Почти на сносях сутками трястись по дорогам с риском для жизни. Тысяча двести километров со всеми прелестями и «удобствами», ночевками в поле и питанием чем попало. Припасы свои, правда были и их хватило надолго. Умение путешествовать впитала с раннего детства от папы с мамой.

Ну а этот идиот, что вылетел  в горку на обгон, на одноколейном шоссе Ленинград-Киев в набитом битком жигулёнке. Глаза выкачены, застыл, намертво вцепившись в руль, но ни притормозить, ни убраться обратно за грузовик, ни вообще понять, что сейчас будет, неспособный.  Мой муж, зная, что обочины после дождя глинистые и скользкие хуже чем лёд, не дал машине вылететь на нее всеми колёсами, а только теми, что с моей стороны и сумел, не ударяя по тормозам, отпустив газ, замедлится и увернуться от этой живой бомбы. Мы вышли из машины, подышали, погрозили исчезнувшему придурку кулаком и снова в путь.

Мой тайный клад – ребёнок, вёл себя смирно, не как обычно. Обычно если хотелось поспать надо было положить на живот подушку, тогда в футболе наступал вынужденный перерыв. По другому – никак. Уж я и дышала и гуляла и уговаривала – точно парень! Футболит и всё тут.

Хотя, когда в первый раз у меня был парень, он вёл себя тихо и нежно, слегка щекотал меня пальчиками. Сидел тихо и скромно, много места не занимал и до самого срока своего рождения умещался внутри меня почти незаметно.

А этот, (Господи, не приведи ещё одного такого же «тихоню»! Вот уж после рождения, всех поставил на уши лет на пять. Но после каждого увещевания слушаться взрослых и быть хорошим мальчиком радостно  отвечал с полной уверенностью – «А я уже хороший».), а этот по-хозяйски расположился везде, с пол-срока был всем виден и молотил руками и ногами вовсю, в любое время суток начиная свою игру.

Самый коронный номер – после обеда метким ударом вышибить всё с аппетитом съеденное обратно в горло. Салют наций.

Мама честно сказала своё мнение – второго мальчишку народ не выдержит, это конец. Сразу поменяй на девочку (шутка).

А  я, как и в тот раз с сыном, была совершенно уверена, что вот сейчас это и есть девочка. Уговаривала себя не увлекаться, особо не загадывать, будь кто будет, а знала.

Это был грозный седьмой год семейной жизни со всеми вытекающими отношениями. Жили мы в квартире очень эти отношения усложняющей. Она уже сама по себе была проблемой.

Когда-то очередной начальник Ленинградского порта от нее отказался, хотя для него она была создана совсем не такой, какой нам досталась. Нам досталась её часть: парадный вход, каменная лестница, лестничная площадка, у нас изображавшая ванну-кухню с уборной. Если из уборной выходить без предупреждения, то человек, стоящий у плиты может быть сметён дверью на лестницу вниз. Если хочешь принять душ, то надо переставить посуду и припасы на стенную полку над ванной, поднять фанерную крышку, на которой готовили и ели, задёрнуть клеенчатый занавес и попросить семейство временно не ходить в туалет и в кухню. Закрыть дверь на лестницу и в комнаты и... быстро получать удовольствие.

Под кухней, в подвале жили крысы, и комары плодились в постоянных лужах. И те и другие считали нашу квартиру продолжением их царства и регулярно нас навещали. Кошка имела с крысами полный альянс и спокойно дремала пока они всюду искали еду.

Окно кухне-ванной выходило под арку, и служило нам много лет холодильником, потому что там всегда было или прохладно или холодно.

Комната же, следовавшая за этой «кухне-ванной-туалетом», выходила окном под высокую арку, где стояло шесть огромных баков помойки для всего многоэтажного дома.

В этой тёмной проходной комнате, раньше являвшейся прихожей, у нас была как бы гостиная и заодно наша с мужем и сыном семейная спальня. Окно всегда плотно занавешено, свет в комнате был только от лампочки Ильича.

(Моя свекровь именно в надежде на его указания, которые раскопали ей друзья, сослалась на нормы, при которых нам полагалось срочно предоставить нормальное жильё, а не держать в очереди ещё десять лет.  « Ле-е-нин», - удивлённо протянула инспекторша жилищного отдела – «так он давным-давно умер, а мы живём и мучаемся с вами тут»)

Дальше шла уже собственно комната, которая и раньше тоже была комнатой, видимо проходной, с двумя окнами во двор. На этом наши апартаменты заканчивались, продолжение начальственных покоев - собственно комнаты, отличная ванна и кухня остались в другой, недоступной для нас квартире, куда вёл скромный чёрный ход, но чьи окна выходили на улицу, достаточно широкую и даже озелененную, и давали свет ленинградского неба и картину живой жизни.

Из наших же бельэтажных высоких окон (наша гордость) было видно небо в рамке крыш и съедавший двор низенький корпус бывшей прачечной. Таковая роскошь пропадала зря и все обходились своими ванными, мы тоже. В последней, светлой комнате была спальня моей свекрови, человека больного, но полного душевных сил и энергии. Она составляла третью сторону нашего сложного семейного треугольника.

Одна милая женщина, её новая знакомая по кардиологической больнице (но наша ровесница), сказала, познакомившись со всем семейством – Надо же вы, все трое, такие славные люди, вот только всем вместе вам, ну никак нельзя быть.

Она как будто услышала грозовые раскаты накалённой атмосферы нашего дома, уловила молнию слова «развод», которая, влетев однажды, заметалась между стен, ища себе прочного пристанища.

«Ребёнком заслоняешься? – холодно спрашивал муж - Мы может завтра разводиться пойдём, а ты  - рожать?»

«Ты с ума сошла! Живёте почти что в помойке, денег  - кот наплакал, (кстати, сына Николая по причине его несерьёзного возраста и вида мы звали Котиком и плакал он первые четыре года как заведённый) парень твой невозможный всех в гроб вгоняет, а ты ещё одного задумала? – говорила мама, не знавшая, что у нас всё ещё хуже.

Мою уверенность, что в этот раз, после множества сорванных беременностей, где каждый раз отводя меня в палату, сестры на мой вопрос отвечали одинаково -  «был мальчик!», в этот раз это Она, моя долгожданная, ничем было не сбить. Нет, я сперва поддалась отчаянию, даже хину приняла пару раз. Но мой непоследовательный организм, который всегда вначале хватал добычу и держал мёртвой хваткой, так, что домашними средствами с этим справиться было нельзя, (уж я всё пробовала, куда там!) – он, слава Богу, и в этот раз исполнил всё как по нотам. Это уж потом, до четвёртого месяца мне нельзя было ни стоять, ни даже тарелку с супом перед собой носить, если я хотела сохранить ребёнка. Но Она (да знаю я и всё тут, это девчонка), решила остаться.

Задумана она была как учебное пособие для любимого сыночка, чтоб понимал, какая прелесть эти девочки, чтоб учился заботиться и не обижать. Но, по мере воплощения этого плана, и сама по себе, она стала мечтой.

Я почти готова была утащить чью-нибудь малышку, ну хоть на минуточку, помурлыкать над ней, вдохнуть её чуть слышный молочный запах. Мальчишки пахли воробушком, это я уже знала, а девочка – молочком.

А если в семье старший сын и младшая дочь, это называется «королевская пара», моя мечта.

Во мне, с момента рождения сына, появилась ни на чём не основанная уверенность, что вот теперь-то мне больше ничего ни страшно, мы с ним не пропадём, он – моя опора, мой якорь в жизни – мой ребёнок, мой сынок.

Просто заяц-хваста из детской сказки -  «Ничего не боюсь и всё тут!». Такая несгибаемая смелость и спокойствие, что всё у нас будет прекрасно, а тут ещё надежда на дочь.  Да отлично всё будет - не знаю, как и почему, но в этом я была убеждена абсолютно.

И вот, в редкую тогда, хорошую нашу минуту, когда сын со щенячьим усердием месил, топтал и мял любимого папочку, отдыхающего на тахте, я, глядя на эту идиллию, неожиданно для себя сказала – «Вот видишь, как здорово он тебя мутузит, а родился бы второй, с двух сторон бы тебя молотили...»

Совершенно не понимаю почему, но эта картина ему понравилась. С этого момента что-то со скрипом повернулось и вошло в чистое русло, мы выскочили из вонючего болота, где чуть не увязли по-души.

Мой сын, когда я ему рассказала, что кто-то сейчас сидит у меня в животе, его будущий братик или сестричка, и что тот, кто родится, будет клянчить его игрушки, и рушить его песочные домики, и рвать его рисунки, спросил, не понимая моего энтузиазма: «А разве это хорошо?» Но ведь зато,  эта сестричка или братик,  будет его любить,  и слушаться, и играть с ним, и он сам сможет увидеть всё что было с ним,  когда он только родился, как его кормили, и купали,  и одевали, а он будет мне во всём этом помогать,  - объяснила я.  Выслушав, он,  как в дверь, постучал по моему животу,  и закричал – «Братик выходи, поиграем! Мам, да ты вынь его на минутку, я только посмотрю и обратно положим». А потом, подумав добавил – «Знаешь братик или сестричка, это очень хорошо, но ты, пожалуйста, не забудь обязательно родить мне собачку". 

Вот собачки у него до сих пор нет.

Пока мы были в Киеве внезапно и быстротечно, так, как она и хотела, умерла моя свекровь... Весной, в марте, вскоре после своего дня рождения, она спокойно сказала мне, что это её последние месяцы, потому, что четвёртый раз со смерти её любимого мужа, ей приснился один, три раза уже повторявшийся сон. Раньше в этом сне она знала, что муж ждёт её в коридоре, чтоб пойти на концерт, а она дверь из комнаты найти никак не может и волнуется, что он там ждёт и сердится... «В этот раз, - сказала она, - я нашла дверь и он взял меня под руку, и мы пошли... Я проснулась, твёрдо зная, что скоро уйду к нему. Это для меня не горе, а радость и всё хорошо, не надо волноваться».

Я держала этот разговор в себе, мужу ничего не говорила, но о плохом думать не хотелось.  Всё случилось в наше отсутствие, точно по её характеру и желанию, в доме друга, где она увлечённо, как и всегда, помогала ему приготовлять его праздничный, деньрожденный обед. Удар, потеря сознания и быстрый уход без мук и тяжёлой болезни, так, что и скорая не успела приехать.

Из Киева муж срочно вылетел на похороны. Сын ни разу не спросил об его внезапном исчезновении, долгом отсутствии, и по возвращению его, ни о чём не спросил.  Меня это поразило. Я молча наблюдала. Что он знает? Как он знает?

            На обратном пути мы на одну из ночёвок просто свернули в поле, на пыльную колею между высокой пшеницей, и спали в машине, рядом с купой акаций, в пяти шагах от шоссе.

Утром малыш вдруг наткнулся на мёртвую мышку, лежащую на дороге впереди нашей машины, и стал плакать над ней, и утешать её, и укладывать поудобней, и листиками закрывать, а потом бросился на отца с криком – «Убийца! Ты мышку задавил!»

С трудом я его успокоила и показала, что мышка лежит в узкой колее от следа телеги, а наша машина туда и не доехала. Эта реакция на первую в жизни увиденную смерть запечатала мне уста, уже готовые было рассказать сыну, что бабушки больше нет, как то подготовить его к тому, что в доме пусто,  и она не ждёт его с обычной лаской.

Когда же мы вернулись домой, я сказала, что бабушка уехала к друзьям, не зная как объяснить, что произошло, и боясь напугать очень впечатлительного ребёнка. Он молча выслушал, и снова ни о чём долгое время не спрашивал.

А я видела, что в свои пять с небольшим лет он знает всё, ничего фактически не зная, но, как бы закрыв глаза, обходит эту пропасть, разверзшуюся у ног.

Когда он узнал правду и от кого, но он её узнал, просто прозвучало вслух то, беззвучно было ему известно и так.

Вернувшись из отпуска, мы продолжили давно задуманный ремонт.

Ремонт с переделками и перестройками нашего уникального жилья, который нам приходилось делать самим, шёл долго и сложно, и был в самой серединной фазе, когда семейство наших петрозаводских приятелей с  четырёхлетней дочкой, попросили приютить их на ночь, так как утром у них был рейс дальше на юг, в отпуск. Они желали нас навестить, но не представляли, что у нас творится. Мы не могли им отказать, да и сами были рады с ними повидаться, что удавалось не часто.

Пройти в дом было сложно, потому что мы выкинули ванну из кухни и муж долбил пустую кирпичную угловую выгородку, чтоб устроить на ее месте душевую кабинку.  Всё это происходило прямо на проходе в комнаты, заваленном строительным мусором и кафелем.

По моим подсчётом у нас была ещё неделя времени и мы должны были успеть всё закончить и встретить нового члена нашей осиротевшей семьи в полном порядке. Ложились мы всегда поздно, иначе никак не получалось, а ребята приехали часа в два ночи, только мы уснули. Ещё при жизни свекрови мы образовали вокруг обеих, наиболее светоносных наших окон две маленьких комнатушки, разделив её комнату пополам. Образовались две малюсенькие, но светлые спальни. Тихо напоив гостей компотом и проводив в одну из них, я, наконец-то,  скуля от счастья, тоже легла спать.

Через два часа сон закончился, и надолго. Начались схватки. Пришлось будить мужа и, взяв давно собранные вещи, ехать в роддом.  По своему обыкновению я ни на какие курсы для беременных опять не ходила, ни в какой роддом не записывалась – из суеверия, ну кто знает, как и где, и что будет. Но уже было решено, что рожать я поеду на Васильевский остров, в знаменитый роддом имени Вассермана, потому что место рождения сына, Институт Акушерства имени Отто, будет закрыт на месячное проветривание. И вот нет ещё и пяти утра, и все мосты разведены, на остров не попасть.

Схватки трепали всё чаще, муж умолял потерпеть и дождаться сведения мостов. Кого он умолял, меня или Её, о которой он ещё ничего не знал? А я знала, что это Она, и что Она будет кругленькая, крепенькая, с блестящими черными глазками и розовым бутончиком ротика, я почти что видела её уже.

Мосты, наконец, свели и мы понеслись в роддом. Пять часов утра, сколько ещё маяться... дай боже мне терпения!

Но теперь, во второй раз, тело уже само помогало мне применить то, что в теории я знала и в первый раз, но свести всё по кальке в жизнь тогда я не смогла. Ничьи объяснения не были мне понятны, бедный мой сыночек, тяжко ему пришлось.

Теперь же я была в своём праве, это снова был мой звёздный час, но я уже не скручивалась в жгут от ожидаемой муки, а шла ей навстречу владея и ей, и собой.

Боль рвала меня пополам? – а я ещё поддавала, как бы растягивала в стороны священное хранилище моего ребёнка, ставшее живым, отдельным, независимым от меня, и мучающим нас с ним существом.  Я выгибалась точно как мост над рекой, разводя створки изо всех сил, не  стыдясь откровенной позы, не боясь боли, идя ей навстречу, как боец, чуть ли не с удовольствием.  Боль немедленно отступала и я моментально проваливалась в сон. Во сне звучала ясная, неспешная, многоголосая музыка, хорал, а я шла через лес, где стволы были как бы нарисованы и стиснуты близко, и переплетены, но расступались передо мной.  Хоть и не без усилий, я шла всё дальше и дальше.  Этот лес и музыка повторялись каждый раз с того же места, где видение прерывалось спазмами и так час за часом. « Вы что, спать сюда пришли, мамаша? – недовольно укоряла меня сестра – Работать надо, помогать ребёночку». Ей не была заметна моя быстрая и тихая работа.

Новая схватка, вот точное слово! В этот раз для меня это и было схваткой, радостной и тяжкой, но каждый раз удавалось почти мгновенно оседлать и укротить разрывающую боль, и снова нырок в тот же длящийся сон... и так до одиннадцати утра, а потом – началось!

Родильный зал, три стола, чётко работающие акушерки, грубоватые от усталости, но такие нежные и нужные, чутко ведущие нас по дороге.  А у стены напротив, как раз в ногах родильных столов, повернувшись к нам телогреечными спинами, под едва держащимися на них белыми халатиками, (в святая-святых богини Гигиены!), разворотив кафельный пол и гремя железяками, стояли в жутких кирзовых сапогах и чинили водопровод три мужика-слесаря, вот подфартило!

Я помню, как меня мучили и корёжили приступами стыда бродящие вокруг нас, рожениц, молодые мужчины-врачи в тот, мой первый раз. Но сейчас ничего не было важней, чем  выпустить поскорей мою птичку, мою дочку, и всё остальное - просто чепуха.

Вдох – задержать дыхание! Не время! А теперь жми! Ещё раз!– точно дирижировала мной  сестричка.

А вот и она, моя долгожданная...

«Девочка, хорошенькая какая» – сестра покрутила передо мной что-то кругленькое, крепенькое, сердито кричащее и тут же, повернувшись к мужикам, только что окончившим временную отводку трубы с краном, поднесла под струю холодной воды, бьющей из этой ржавой трубы мою дочку, и, держа её на весу одной рукой, другой густо стала намыливать её чёрным стиральным, хозяйственным мылом.

Ого! Вот это крещение в жизнь, привыкай, принцесса, не стесняйся.

Теперь у меня  - Королевская пара.

 


 

Tags:

Ежедневник, стр 2

 

Читаю дневнки Бунина.

Он пишет, что это наилучший литературный жанр, и что наступит время, когда только он один и останется…

Интересная мысль.

Но эта ситуация очень двойственная. Дневник, запись сугубо личная, для себя. Многие их уничтожали в конце жизни, как и личные письма.
А всё-таки, даже обращаясь к самому себе, человек всё равно мысленно видит своего возможного единомышленника, которому это было бы интересно, близко, понятно, нужно.

 

Зачем писать если никто никогда не прочтёт написанного? Это может быть как желание увидеть себя в зеркале, со стороны, вчуже?

Есть один, мой любимый анекдот, где профессор жалуется, что студенты столь тупы, что объясняешь им, объясняешь, уже и сам поймёшь, а они всё ничего не понимают.

Вот себе и надо всё объяснять, пока не поймёшь, и для этого дневник – лучшая возможность.

И читать дневник писателя, свидетеля крутых поворотов двадцатого века, действительно интересно, даже то, что Бунин оставил, вычистив очень много личного, сколько только мог.

Мне уже ничего так не интересно читать как мемуары, или исторические очерки, например Алданова, современника и друга Бунина, человека из одной с ним когорты, серьёзнейшего учёного-историка и яркого писателя. 
Один из них построен на документах простой, среднего достатка семьи архитектора-парижанина времен Робеспьера. Счета за провизию и уроки, письма. И, словно своими глазами видишь, как в стране, где в кровавой каше гибнут и тонут сотни вовлечённых в этот водоворот людей, тут же, за углом, продолжает спокойно жить какая-то никому не заметная семья. Дочка учится музыке и берёт уроки рисования. Ходят на концерты, выставки. Ждут домой отъехавшего по делам отца и сообщают ему домашние новости о том, что  было надето на праздничный вечер у друзей и каковы успехи любимой дочери. А недалеко по соседству в Конвент приволакивают всё новые жертвы, которым никогда уже не попасть к себе домой….

Вот я читаю свой детский, случайно сохранившийся и даже попавший с нами в эммиграцию, дневник и не нахожу ничего что вызвало бы внутренний душевный отклик, ничего тронувшего дорогим воспоминанием.

Это писал кто-то посторонний и о чём-то не имеющим со мной почти совершенно ничего общего, хотя это была я, и та невообразимо далёкая жизнь тоже была моей. 
С фотографий тех лет смотрит чье-то, не моё, лицо – я ведь не смотрела на себя со стороны и с этим лицом почти что незнакома. 
Получается что даже себе самому твоё же прошлое не нужно? Оно выдыхается и рассыпается в прах. Его не удержать никакими фотографиями, словами, сетями…

 Хотела бы я сети смастерить,

прочней и невесомее, чем эти,

чтоб можно было Тайну заманить

и удержать в ячейках этой сети.

Не прикоснуться, 
                               даже не дышать,

а только посмотреть и, беспечально,

вновь отпустить...
                                  идея хороша,

да только пойманная – это уж не Тайна.

Ежедневник, стр 1

Захлёбываясь борешься отчаяно

чтоб только удержаться на плаву,

и остаётся нераскрытой тайна-

кто я, куда иду, зачем живу?

Проходит жизнь обыденно и глупо

дни-пули мчатся с посвистом тугим

и, расширяясь, океан-разлука

нас разделяет с самым дорогим.

А из-за поворота наплывает

всё затопив, всему наперекор,

огромнейший, каких и не бывает,

непознаным наполненный простор.

На нас он наплывает величаво,

всё заглушая музыкой орбит...

В себе соединяя все начала,

со всем прожитым нас разъеденит.
Ну, пора принимать действенные меры. Психологи советуют выписать всё положительные и отрицательные стороны проблеммы, чтобы справиться с неуправляемыми эмоциями с помощью разума.

Лист со знаком "плюс":

1)      В мои окна заглядывают деревья и в них поют птицы, о чём я так долго мечтала, задыхаясь в вони и шуме большого города. 

2)      Плохая погода на меня не действует, наоборот, я её люблю. Именно в промозглый, дождливый день хорошо устроить себе отдых, насладиться домашним уютом и теплом, почитать давно выбранную книгу, посидеть у окна в удобном кресле и задумчиво полюбоваться рисунком обнажённых ветвей на фоне седого неба.  

3)      Юмор, который как известно помогает в трудную минуту, тоже в наличии.

Поссорившись навсегда с мужем и очень громко хлопнув дверью я  даю себе возможность отреветься и успокоиться, потом, крутя ситуацию со всех сторон, постепено начинаю понимать, что мне тоже могло бы достаться на орехи, если бы он захотел, тоже есть за что.

Тогда я могу написать в соседнюю комнату письмо как бы себе, как бы от его имени, где я излагаю всё с его, конечно же несправедливой, но присущей ему точки зрения, и мне становиться смешно. Ему, после получения и, спустя несколько дней, прочтения, тоже. Так что с этим так же всё хорошо. 

       4) Дети и мама живы – здоровы, всем бы так, и живут самостоятельно и это всех 
           устраивает, в том числе и меня.

       5) Я давно освоилась в чужой стране, где даже вороны лают по-американски, коротко 
           и энергично.
 

Так что-же, какого чёрта мне надо и почему я позволяю себе не радоваться каждый миг, не улыбаться во весь рот, не считать себя счастливой и ношу в душе постоянную хмарь, как пыльный мешок со старыми письмами...

Какого рожна?! 

Неужели только я так плохо устроена и всегда желаю невозможного, чтоб первая часть жизни, оборвавшаяся так внезапно, и вторая её часть, исчезнувшая ещё неожиданей, наконец совместилась с третьей, с той в которой я сейчас и чтоб я наконец могла бы согласиться, что это все три части имено моей жизни и что я нахожусь там, где я нахожусь и довольна этим.

Домашнее задание:  
Допольнить лист со знаком «плюс» всеми возможными деталями
и начисто забыть о другом, со знаком «минус».

После чего выучить лист со знаком «плюс» наизусть и навсегда. 

Отпускаю, отпускаю

Всех и всё во все концы!

Ничего не объясняю...

Зазвенели бубенцы,

Облака крылами машут,

Кошки вдумчиво глядят,

Огоньки в камине пляшут –

Письма старые едят.

Из-под прелого листочка,

В песне звонкого дождя

Кожей лопаюсь как почка

В жизнь другую уходя.

 

 

 

 

 

 

 

     

 

поэзия

                          НОЧНАЯ ВАХТА
Держу на краспице звезду,
дыханье ветром прерывает...
Скольжу по гребням как по льду,
с волны упасть не успевая.
Летят тугие паруса
Сквозь мрак весёлой белизною
И тает...тает за спиною
Минутной глади полоса.
                                          1982
                                                         Ладога


А это было,

                    было,

                                 было!

Земля звенела и плыла

и все во мне – я не забыла

вкус воздуха и цвет крыла

и крики чаек, 
                     земляники

застенчивый и щедрый дар

на берегу пустом и диком, 
в пуху от вечных птичьих свар, 
простор во все концы открытый

и та, единая стезя –

над зеркалом дождем разбитым

два тихих паруса скользят...,

напевность вечера, 
                               застолье

и заблудившихся коней –

все это радостью и болью

живет и царствуют во мне!

Спрошу себя-а было ль это?

И вспыхнет радужно в ответ

Веселая полоска света,

Тот,

  сбрызнутый дождем рассвет...

                                      1998, Hopatcong

Портрет зимнего утра

 

На рассвете легка голова

День приходит нежданной наградой

Ощущаю как зябнет трава

К нам ещё не привыкшего сада

Дремлет дом, насторожено тих –

Не топочут ли детские ноги?

Нам досталось с тобой на двоих

Царство их, незнакомых и многих...

Грохот, смех, суетня, беготня,

Голоса постоянно звучали.

Странно только тебя и меня

Видеть дому и то, лишь ночами.

Для кого же уют и покой?

Думы дома в тоскливой тревоге.

Смотрит в окна рассвет голубой

И холмов аппалачских отроги.

                                              Январь1997, Hopatcong, NJ

 

 



Я строю башню, строю башню,

мой завтрашний утешный дом.

Как был он нужен мне, вчершней!

Увитый радостным плющом,

и в солнечных веснушках смеха

на лакированом полу.

Картавое, смешное эхо,

как кукла, брошено в углу.

Я строю башню, строю башню

не забывая ни чём.

Часы болезней детских, страшных

ложаться прочным кирпичём.

На тайне смерти и рожденья

крепчайший вымешн раствор,

но горький ветер отчужденья

свистит в бойницы наших ссор...

Я строю башню, строю башню

из часа в час, из года в год

и тестом из квашни домашней

она, послушная, растёт.

С одной надеджою всегдашней,

не веря спрятанной тоске

Я строю башню, строю башню
там где досталось – на песке.
                                    1997

 

Заклинание Огня

Огонь –

         Притяженье и страх

Сгорающих на кострах.

Огонь –

             Окрыленье в крови

Сгорающих от любви…

И моя вина – не вино, вода-

Залило костёр но горит звезда!

Услышь,        

Найди,           

   Узнай,

Посмей

И я пойду

в огонь и в вод,у

И обрету свою свободу

Среди крепчайших из цепей.
                                                         2003  Hopatcong


Отпускаю, отпускаю

Всех и всё во все концы!

Ничего не объясняю...

Зазвенели бубенцы,

Облака крылами машут,

Кошки вдумчиво глядят,

Огоньки в камине пляшут –

Письма старые едят.

Из-под прелого листочка,

В песне звонкого дождя

Кожей лопаюсь как почка

В жизнь другую уходя.
2004




Во скольких глазах отразимся

Во скольких сердцах проживём,

С кем встретимся, с кем разлучимся,

С любовью о ком вспомянём

Как в дереве скрытые соки –

Души о душе ворожба.

Едины мы и одиноки,

Кому как откроет судьба

                                                  2005



Мне был подарен этот день

По щучьему веленью

Лежала кружевная тень

Под дубом и сиренью

            Осенне-вальсовый настрой

            И каркане воронье

            Сквозь синь листочек золотой

            Летел Земле в ладони

Минуты медленно текли

Неспешной птичьей стаей

Они наполниться могли

Чем только пожелаю

            Я воздух в сумрачном окне

            До донышка промыла

            И Время помогало мне

            Меня не торопило

Мы с ним убрали пыль-тоску

Полам вернули свежесть

И в паутине пауку

Обид былых не вешать

            Заулыбался старый дом

            И подобрела кошка

            А день светился за окном

            Как мёд стекая с ложки

И я в него открыла дверь

Событий и открытий...

День этот длится и теперь –

Открыто – заходите.

             Ноябрь 2006, Hopatcong, NJ

 

Tags:

Письма к себе

Всё что я нашла на множестве страниц этого и других подобных сайтов - 
это "письма к себе."
По всему пространству, как бы на маленьких трибунках, стоят высказывающиеся, жаждущие как и я, общения, сообщения, отклика, разговора, ...стоят и во все стороны разбрасывают письма ко всем, кому тоже хочется пообщаться. 
Я думала, что только ...поэты все немного глухари -
                                    когда поют, других уже не слышат.
                                    стихами задыхаются и дышат
                                  до смерти, как до утренней зари...
Но почему, собственно они такое уж исключение? - нет, мы все говорим для себя и пишем себе письма...Значит и "...в этом тоже есть великая сермяжная...она же посоконная..."
Пишем дальше.

В детстве одной из моих любимых книг была «Дедушкина шкатулка», в которой за каждым простым, но памятным предметом, пёрышком или стёклышком из этой шкатулки появлялась целая сказка или история. У меня такой шкатулки нет, а есть желание перебирать как тёплые камушки разные моменты пережитого. 
Пусть это будут  письма к себе.

 

Письмо первое

24 сентября 2003 года мне пришлось долго стоять у покосившейся калитки на могиле моего отца, прежде чем душа потихоньку вернулась в тот дождливый день...прошло ровно сорок лет.

Широкая аллея, по которой несли гроб и шла плотная толпа провожающих, теперь исчезла под оградами и могилами, и чудом осталась узенькая мощёная тропочка. В других скорбных рядах нет и такой дорожки, нет никаких вообще. Юные когда-то деревца уже совсем заслоняют солнце перепутавшимися ветвями.

В тот день  матросы стреляли в воздух и плакали... Эти незнакомые мне люди наверное были связаны с папой чем-то, что не входило в нашу с мамой жизнь, чем-то очень крепким, мужским. Эта связь рвалась и им было больно. Так же как и нам с мамой. От этих чужих и беспомощных слёз острое чувство моего сиротства и ужаса чуть смягчалось. Мне хотелось утешить их, как им, возможно, хотелось утешить нас, но между нами и утешением несдвижимо стояло бездонное слово «никогда»...и не было утешения.

Папино строгое лицо смотрит с нелюбимого мной его последнего фото, сделанного по какой-то казённой надобности. Он в кителе, с военным орденом и медалями, закрытый и чужой. 
Двадцать лет назад я привезла сюда детей. Тогда тут ещё была скамейка. Странное чувство возникало, когда я оставалась на ней какое-то время. Казалось, что моё  присутствие здесь было долгожданно и необходимо – меня затягивало в молчание, и подняться со скамейки, уйти, было невозможно. 
Я позволила мягкому балтийскому ветерку сдуть все мысли, все чувства и тогда начало тихонько проростать ощущение папиного присутствия. Никуда не надо было уходить, и некуда. Нигде я не могла бы ощутить себя глубже и естественнее. Чувство чистое и светлое пронизывало насквозь,  словно погружало в незримое облако.

В этом неповторимом, чужом и родном до слёз городе, где жила моя юность, где остался папа, нас уже давно нет. Его пропитанная кровью красная почва, вся из битого кирпича лишь чуть прикрыта цепкой травой, но деревья, благородной, глубокой зеленью окутывающие его тихие уютные улочки и клубящиеся в многочисленных парках и скверах, несут в толще своих стволов память о неведомой нам чужой жизни тех, кто их вырастил.

Калининград-Кёнигсберг....

Сейчас между мной и тем днём сорок с лишним лет и несколько прожитых жизней, и даже эпох. Нас давно нет в этом незабываемом городе и в стране, которая как Атлантида внезапно исчезла в волнах нахлынувших новых времён. Я не хочу возвращаться к тому дню, через те пустыни и пропасти, сковозь которые я искала свой путь. Как хорошо, что каждое новое утро может стереть, затуманить, унести что-то от  нас. Пусть очищается место для нового чувства,  новой радости, новой жизни. Много лет безнадёжно и отчаяно я вставала на дороге у судбы, снова и снова душевным усилием отодвигая рухнувший на нас неподьёмный груз горя. Каждый день заново беззвучно кричала судьбе - «неужели это случилось?», «за что?», «не хочу!» - глупо и грустно. Как много лет понадобилось, чтоб понять как это глупо.

Принять свою судьбу не жалуясь, не плача,

без пафоса. Тем проще, чем выпадет страшней.

Принять свою судьбу не мысля – «как иначе?»

наверное и есть – возобладать над ней?


Письмо третье

Сон оставляет меня внезапно. С трудом открываю глаза. Наша машина медлено движется между высоченными, аккуратно выровненными грудами красного битого кирпича, в обрамлении узких мощёных дорог. Сбоку вдалеке стоят в ряд пустые стены с дырками окон и страными фестонами на теругольных навершиях, там где нет никаких следов от исчезнувших крыш. Тёмные и закопчённые дымом, стены местами разрушены и покрыты трещинами,. День пасмурный и туманный. Я слышу плотный, натужный гул моторов и вдруг вижу как неуклюжая тяжёлая темная машина со множеством колёс немного разогнавшись, резко ударяет в основание одного из кусков этой странной стены и он, в плотном облаке пыли рушится вниз. Машина ворочается и ревёт, стараясь высвободиться из-под кирпичной горы, и движется в нашу сторону. Я никогда не видела танков, но именно это слово проплывает в голове – танк. Ничем другим эта странная машина с упакованными в одну обойму колёсами быть не может. Танк рушит остатки разбомблённых домов, чтобы они не упали на головы людей и не убили их. О тех, кого уже убили в этих домах я не думаю ни сейчас ни позже, играя на развалках и в траншеях на нашем дворе. Мне шесть лет и мы с папой и мамой едем в маленький военный городок на берегу Балтийского моря. Мы там будем жить в нашей собственной комнате, в большом доме в целых три этажа.

Едем мы туда на нашей машине, которую папа купил, чтобы встретить нас с мамой на вокзале в большом городе Калининграде. Машина большая, огромная. У папы и мамы мягкие кресла с высокими спинками, а у меня диванчик и целых три окна, два по бокам и одно сзади. Смотри хоть назад, хоть вперёд, всё время над головой высокие зелёные своды из крон больших деревьев. Мы едем в этом тенистом коридоре, ветви переплетаются, проплывают бесконечным кружевом по голубому небу и убаюкивают, как колыбельная.

 

Письмо четвёртое

У нас большая комната. У меня диван, у папы с мамой кровать, посредине стол, есть шкаф, тумбочка и большой радиоприёмник на ней и ещё много места.

Наше окно, а вернее все слившиеся три окна, составляют выступ стены и открывают весь морской простор, называются эркер и притягивают меня мощным магнитом.

Около дома внизу идёт жизнь обычная, дети катаются на велосипедах, хозяйки с кошёлками спускаются и поднимаются по ступенькам ведущим в два магазина по углам дома, а повернись к магазинам спиной и – перед тобой море, серое и нахмуренное, корабли тоже серые и строгие. Яркое на них только многоцветие флажков, когда праздники.

Дом наш стоит на большой ровной площадке, обрывающейся прямо в море, но туда просто так подойти нельзя, надо сначала получить разрешение строгого  матроса с ружьём, который всегда охраняет проход в металлической загородке, поставленной вдоль всего берега.  

В соседнем дворе высится маяк-великан и вносит в жизнь обыденную, что-то сказочное. Он свободно заглядывает в наш двор своей стеклянной головой в рыцарском шлеме и добродушно наблюдает нашу детскую жизнь, с утра до вечера. Когда огромные его глазищи начиналют равномерно вспыхивать в темнеющем небе, мы разбегаемся по домам.

Если пойти по песчаному берегу поодаль от дома, то можно набрать медовых, прозрачных камушков. И название у них очень красивое – янтарь. Но одной мне туда ходить не разрешают, а большие девочки взяли меня с собой только один раз и я много этих камушков набрала, и ещё таких серо-жётеньких, похожих на пальцы, с дырочкой в серединке. Девочки сказали, что это следы от молний. Надо же, у молнии есть следы...

В нашей квартире живут три семьи, в каждой из них по ребёнку.  Справа от нас, в угловой маленькой комнате живёт Люба с сыном лет восьми. Она целый день работает и вернувшись домой почти не выходит из комнаты. Она почти не выходит даже на кухню и никогда не заходит в гости ни к нам, ни к другим соседям. Через стенку слышно как она кричит на сына и лупит его за неведомые мне провинности. Мой папа и папа соседской девочки все дни на службе и редко бывают дома днём, только вечерами. А у Славика никакого папы вообще нет. Мы с ним никогда не разговаривали и не играли, по-моему она запрещала ему выходить из комнаты. Я не помню его даже во дворе. Однажды этот несчастный мальчишка закрыл свою дверь изнутри на замок и сколько Люба ни билась, чтоб он открыл, то ласково его просила, то объясняла, как это надо сделать, то обещала конфет, но он всё никак не мог, или не хотел?. Я подумала что теперь ей до него не добраться и это хорошо, наконец-то он от неё отдохнёт. Но тут ей пришло в голову вылезти через наше окно, пройти по узкому выступу вдоль стены и забраться к себе в комнату через своё окно. Она смело и ловко всё это сделала. Не знаю как в этот раз её сын выдержал порку, которую она ему закатила вместо обещанных конфет.  Крик стоял такой, что мама с соседкой начали стучать ей в дверь и просить успокоиться и отпустить мальчика. Я тогда ещё не знала, что чувство, которое я к ней испытываю называется ненависть.

Мамы не очень-то разрешают нам, детям появляться на кухне, где среди развешенных на просушку детских рубашечек и чулок поднимается вкусный пар от кастрюль, подрагивающих и булькающих на керосинках. Но с  этих пор запахи обедов, чуть припахивающие керосином, для меня - это привет из детства.

Керосинки стояли на большой, выложеной из кирпича плите, родственнице той, с которой я уже была знакома у бабушки Шуры, на Украине. Но здесь эта плита была просто не очень удобным кухонным столом, местом где стояли кастрюли каждой семьи и три керосинки, самой плитой не пользовались. А под потолком протянуты верёвки на который всегда что-то висит. Сам потолок тёмный, совсем как в той квартире в Ленинграде, где мы жили у деда Ильи, а стены до половины выкрвшены густой зелёной краской. Но окно и тут большое и света много, весело в кухне. Много света достаётся и коридору, потому что дверь в кухню всегда открыта. Хватает даже почти до прихожей, где дверь в нашу комнату.

Я люблю здесь всё, люблю заходить к соседям,бегать во дворе, смотреть в окно на море. Здесь, как и у любимой бабушки, я чувствую себя свободной и самостоятельной.

В коридоре туалет и отдельная ванная, как у бабушки Шуры, только горазда меньше, зато в ней лежат дрова, чтоб топить водогрей, и вкусно пахнут. Полы не деревянные, как на Украине, а выложены красивыми плиточками, я люблю их разглядывать.

Слева по кордору, почти у кухни живёт другая семья, у них маленькая дочка Верочка.   Я очень люблю верочкиного папу, дядю Сашу Бондаренко. Он весёлый с голубыми глазами в пушистых ресницах. Улыбается он задорно и лукаво, как будто знает весёлую тайну. Верочкину маму зовут Тамара. Она тоже почти всегда улыбается, осторожно и сдержано, чуть поджимая узкие губы. Верочка вся в пушистых кудряшках, как у мамы и похожа на большую милую куклу. Я люблю с ней возиться и любоваться на неё. А Верочка боится сантиметра, потому что мама её этим сантиметром наказывает. Чем Верочка может так провиниться, чтоб её надо было бить я не представляю, но однажды тётя Тамара вышла на кухню и смеясь рассказала как подойдя к Верочке, которая уже лежала в кроватке, с сантиметром в руках она хотела снять с неё какую-то мерку для платья, которое шила для дочки, а та стала плакать и говорить, что больше не будет, даже не зная чего она больше не будет делать.

На праздник Первомая дядя Саша приглашает нас с Верочкой и тётей Тамарой в гости к себе, на торпедный катер где он работал командиром. Мы наряжаемся и идём. День серый и ветренный, но мне хочется прыгать и петь – так всё удивительно! Дяди Сашин корабль тоже весь нарядно-серый. Это особый, военно-морской торжественный серый цвет. Дяди Сашин матрос поводил меня по крутым лестницам вверх и вниз, и дал заглянуть туда где шумят машины, где очень жарко и тесно и нельзя размахивать руками, чтобы не попасть пальцами в быстро движущиеся части механизмов. Всё такое чистое и блестящее, что я задумываюсь, как это всё удаётся довести до абсолютного блеска, такое горячее и опасное.

Верочка остаётся с мамой внизу, в капитанской каюте, а мне дядя Саша разрешил выйдти на палубу и стоять там всё то время, что его стремительный, лёгкий как ястреб корабль, летит по брызгающимся пеной волнам, ух, здорово! Холодный ветер и мокрые шлепки только добавляли веселья и удали, и я скакала в лад с палубой, вцепившись в ледяные, настоящие морские, металлические перила.

Потом когда корабль вернулся на прикол, я cама нашла каюту дяди Саши, где всё было залито мягко-жёлтым уютным светом и больше похоже на обычную комнату, но с необычным, круглым, морским окном, и где уже был чай с пирожными-корзиночками. Дядя Саша так весело угощет, что можно брать сколько угодно корзиночек, но я почему-то съела только одну, и, хоть ужасно хотелось ещё, больше так и не взяла.

Потом дядя Саша с семьёй куда-то уехал и в их комнате поселились новые соседи. Их сынишка Женечка, хорошенький кудрявый и картавый мальчик стал мне как названный братик, которого мне всегда очень хотелось иметь. Он был ласковый, спокойный и смешной. Его мама, Неля, очень много читала и знала французский язык. Я тоже читала непрерывним потоком и уже проглотила множество самых разных книг, захлопывая только книги со стихами. Особенно одна, со стихами Пушкина  меня раздражала. Читать расчисленные строчки, диктующие мне непривычный ритм, на котором я постоянно спотыкалась, со множеством непонятных слов и выражений было не лёгкое, любимое удовольствие, а работа, и мне это не нравилось, а то что удавалось прочесть было малопонятно и неинтересно.

У меня кроме чтения было ещё одно любимое удовольствие: на волнах нашего большого радиоприёмника найти в потоках разных хоров и симфоний, из которых я с неприязнью выскакивала, незнакомую, но приятно журчащую речь и долго слушать само это лепетание, как ручеёк, очаровываясь его непонятной красотой. Неля объяснила мне, что это говорят на французском языке. Маленького роста, худенькая, с чёрными кудрями она в моём понимании очень походила на француженку. Её рассеяность и нелюбовь к хозяйству, по-моему, ещё больше усиливали это сходство. Она отличалась от всех знакомых мне женщин своей какой-то несерьёзностью и лёгкостью и нравилась мне этой своей несхожестью. Она весело смеялась над собой, над своей неумелостью и неловкостью в повседневных делах. Однажды Неля вышла на кухню довольно поздно, заспанная и непричёсанная. Взглянув в зеркало и рассмеявшись сказала моей маме  - сегодня у меня причёска под названием «я у мамы дурочка».

Когда её муж, дядя Миша, пришёл домой обедать Женечка, заслышав шаги отца в прихожей помчался ему навстречу и с непонятным восторгом закричал: «Папа, папа, а у нас мама  - дурочка!»

Немая сцена.


 

Отблеск на реке

 

Сижу на работе, нанизываю цифры, завожу их в программу, всё должно быть точно, должно попасть на нужный account, а его надо распознать или отыскать по разным зацепкам среди тысячи тысяч других.  Клиенты могут всё перепутать и номера, и суммы, и даты, ориентируешься как ёжик в тумане - то ли это лошадь, то ли куст. Высокая стопка бумаг постепенно переползает в папку, та всё толстеет, её распирает. 
Время от времени надо встать в очередь к агрегату с жужжанием заглатывающему стопки бумаги и выплёвывающему горячие пачки копий. Очень часто машина начинает капризничать, требовать внимания. То протрите ей стекло на сканере, то положите бумагу в ящик №1, где её и так полно, то добавте чернил, скоро закончаться, я вам говорю, то просто - подождите, дайте же передохнуть, контакты раскалились, иначе вообще встану...Протираю, добавляю и поглаживаю по тёплому серому боку - давай-давай милая, ну, некогда отдыхать, ты у нас самая-самая... Помогает.
Внутри моих собственных контактов идёт какая-то своя жизнь и поток сознания заполнен чем-то совершенно посторонним. Словно в полусне пытаюсь осознать как появляются стихи, что этому предшевствует, на что это похоже...
Сажусь на своё место и на испорченной копии как-то само-собой появляется:
Как чей-то зов на птичьем языке,
как след снежинки тающей в руке
и вязи облаков на шёлке неба,  
стиха рожденье – отблеск на реке...

 

Отражения

Писать стихи – какая малость,

и кто же этим не грешил.

Писать стихи, чтоб рассосалась

печаль на донышке души,

псать стихи, чтоб расплескалась

из сердца радости волна,

писать стихи, чтоб загоралась

под вечер звёздочка одна,

писать стихи без всякой цели,

ну просто чтоб дышать, и жить

как в те года, когда умели

весь мир из кубиков сложить.

Как мы любим посмертно, как мы ценим загробно

Нашим душам инертным эта малость удобна

Только мёртвые смеют до конца проявиться

Если автор немеет, оживают страницы.

 

На рынке суеты и на семи ветрах

Под солнцем и дождём  в погоне за мгновеньем,

А лики Красоты так щедры проявленьем –

На лицах и листах – везде Её черты...

Художнику с Tart Place, Paris,

April-may 2001


Ты молчишь, давно не пишешь, позабыв, как писем ждут…

Тут дожди стучат по крыше, создавая мне уют.

Представляешь, я им рада, хоть и будят по ночам.

Понимают, что мне надо – очень дружески стучат…



Я не знаю как другие

Я сдружилась с ностальгией

Выпиваю чашу яда

И отрава и отрада.

            В сердце место берегу

            Закадычному врагу.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

26.07.04

 

Особый день

Часть первая

 

Первое что я сделала приехав поздно вечером домой, это фото моих ног, вернее любимых белых кожаных туфель и моих носков, и брюк нового летнего костюма, как свидетельство того, что для полёта в облака надо сперва окунуться в обычную, мокрую земную глину по щиколотку. Закон парадокса.

И это ещё если повезёт.

Тот кому доводилось гулять после двух-трёхдневных дождей по полю маленького зелёного аэродромного поля меня отлично поймут, но со мной этого до вчерашнего дня ещё не случалось и я оказалась к этому полностью неподготовленной.

Уже давольно давно в глубине души я хотела полетать на воздушном шаре. Там, в этой глубине можно найти ещё и другие мечты, которые живут там годами, тешат меня разными приятными картинками, но никуда оттуда не двигаются. Я вообще могу промечтать сколько угодно и этим ограничиться. Очень удобно. Никаких усилий, затрат, неудобств, а переживания почти что настоящие, если у вас достаточно воображения. У меня достаточно. Но я вот уже более тридцати лет существую рядом с человеком у которого воображение может и не такое раскованное, но зато его мечты очень быстро обрастают реальностью и он с ней, этой реальностью с удовольствием возится, чинит, красит, моет-драит, усовершенствует и путешествует с её помощью. Вот это меня смущает, уж очень много возни, но зато всё удовольствие взаправду и сколько угодно.

Он и рассказал мне что вот-вот где-то недалеко будет фестиваль воздушных шаров... моё воображение тут же оживилось и всё бы пошло как обычно, потому что сам он не собирался переводить в реальность возможность полетать на воздушном шаре. Хоть и сказал что непрочь, но есть планы поважней. Он уехал осуществлять эти планы, а шары всё продолжали летать где-то на заднем занавесе моей внутренней сцены.

Свободное время у меня есть, не узнать ли всё поподробнее через Интернет, почему бы нет, это ещё ни к чему не обязывает. Да, так и есть, сегодня, завтра и послезавтра проходит этот фестиваль в часе езды от дома. Там, как водиться, будет всё что угодно, но меня интересуют только полёты на шарах., и они тоже будут. Особых подробностей об этом на сайте не было, я только поняла что шанс есть.

Огромных сборищ не терплю с детства. Ни разу не участвовала ни в каких гуляниях-парадах. Свадьбы где более 50 человек считаю шумной скучищей. Но с другой стороны я живу в стране более десяти лет и не знаю как этот народ веселиться и фестивалит, интересно же!

К этому моменту уже более года как моё здоровье взялось донимать разными проблеммами, делающими мою жизнь похожей на домашний арест. Они валились на голову одна за другой, разные, но все приводили к тому самому. Диванная жизнь угрожающе засасывала и даже появилась привычка к своеобразному стоицизму – ничего мне не надо, обойдусь с тем что есть, раз сил всё равно ни  на что нет. 
Осознав это наконец и то, какую угрозу несут такие привычки я поняла, что пора применять метод барона Мюнхаузена, то есть выдёргивать себя из болота за волосы. Жизнь ведь устроена по закону парадокса, и, как говорила Алисе королева из Зазеркалья, чтобы оставаться на месте надо бежать во весь дух.

Я твёрдо решила что очень хочу полетать на воздушном шаре. Ну так хочу...! Ну жутко об этом мечтаю и уже давно, ведь правда же? И ехать всего час. Правда месяц назад я сломала в кисти правую руку, но операцию делать уже поздно, как сказал единственный толковый врач которого мне только сейчас удалсь найти. Она уже как-то действует, дай ей бог здоровья и может  всё будет хорошо. Машину вести смогу, место фестиваля найду и может повезёт и полетать.

Я в который раз забыла, что Америка страна хорошо организованная и всё здесь продумывается и планируется заранее, тем более такая важная вещь как фестиваль воздушных шаров. Уже не думаю, что я смогу соответсвовать этому уровню когда-нибудь. У меня почти ничего запланированного не получается или получается «большой кровью», зато всё внезапное выходит. Парадокс.

Приготовила себе перекусон - знаем мы эти фестивали - домашние котлетки, ароматный огурчик, хрустящую, ядрёную редисочку. Нарезала ананас на десерт.
Выбрала одежду. Выбирала тщательно и продуманно, чтоб не жарко-не холодно, не спортивно-не вычурно, чтоб не жало и не болталось, и было бы к лицу и под настроение. Часа не прошло как всё было готово.

Неужели вправду еду? Вроде да. Ну надо же!.

Место фестиваля нашла легко, но потом начался кошмар. Мне надо было попасть на аэродром, где я предполагала запарковаться и бежать за билетом. До закрытия дня оставалось шесть часов, но кто знает как там всё обернётся. 
Действительно, я не знала - как. 
Уже у цели образовалась пробка, что разумеется можно было предполагать. Но дежуривший на перекрёске полицейский спросив, еду ли я на фестиваль или в колледж ( какой к чёрту колледж?) махнул рукой прямо и сказал, что мне туда. Еду прямо, уже скрылись из виду ревущие и кувыркающиеся кукурузники, рисующие в небе замысловатые круги и завитушки, а никаких указаний на заезд к аэродрому и в помине нет. Нюхом чувствую, что удаляюсь от своей цели. И машин в эту сторону едет мало.

Поворачиваю назад. Лечу в нетерпении, время утекает зря! Стоп, вот снова та же пробка уже с обратной стороны. Другой полицейский сменил того, может он толковее объяснит где парковка. Он велит мне ехать прямо и на светофоре свернуть налево. Но ведь это тот светофор, на котором я, подъезжая, сворачивала с шоссе, чтоб попасть к аэродрому!!! 
Да, там был указатель на "Фестиваль воздушных шаров", и он указывал как раз на тот чёртов перекрёсток, где меня уже дважды «послали». А что делать, еду.

Вся история повторяется и здесь, меня снова посылают в какой-то колледж. Может там выпускной вечер и туда едут толпы родителей, а меня принимают за чью-то мамашу? Расспросить невозможно - секунда, полицейский бросает три слова через плечо и уходит к следующей машине, а их километр стоит за спиной. 
Ну, доннер-вэттер! Пытаюсь следовать его указанию и вновь понимаю, что на аэродром я так не попаду, глупости это, он снова остался позади. Поворачиваю назад. На обратном ходу опять доезжаю до пробки и тупо стою в ней понимая, что сейчас, как в кошмаре, всё повторится и никогда не закончится. 
Может плюнуть и домой? Моё несгибаемое, прекрасное настроение начинает ощутительно жухнуть. Делаю ход конём – сворачиваю в улицу, которая по направлению явно идёт в сторону аэродрома. Если я смогу подобраться к нему близко, может оставлю где-то машину и доберусь пешком? Ну чисто по-нашему, по-русски, «огородами, огородами, и к Котовскому». Слава богу, я всё же научилась немного что здесь всё не совсем так как у нас, где за огородку всегда можно попасть, если постараться. Здесь не всегда. А ведь спросить не у кого – на улице никого нет, а когда я помахала человеку в отъезжающей машине, он помахал мне в ответ и, весело покивав, укатил. Спасибо. 
Сцепив зубы и улыбаясь я повторила попытку с другой машиной и вначале всё вышло по тому же сюжету, но женщины, они чутче,  и, видимо, по моему лицу владелица встречного мини-вэна почуяла что-то неладное. Она остановилась и подала назад.

Теперь я наконец-то поняла, что из-за затяжных дождей парковка аэродрома превратилась в сплошное болото и всех посылают действительно в соседний колледж, миль за 5-6, откуда на автобусах уже добрасывают до цели. Уф! Милая женщина пожелала мне успеха, спасибо ей. Внутренне рыча – ну не могли что ли эти образцовые организаторы на сайте указать место парковки? трах-тибидох! - снова разворачиваюсь (уже который раз?) и улица приводит меня прямо к колледжу. Ближние парковки, около которых я вижу вереницу пустых автобусов, уже забиты, всех гонят на дальние. 
Тем не менее одно дело сделано, на часах пять пополудни. Час попусту прокрутилась вокруг своих шаров.

Так, проверяю: фотик, деньги, ключи... пожалуй пора и перекусить, а то похоже на дальнейшее сил не хватит. Потому как уже который час, а у меня ни в одном глазу...
Сидя в машине запускаю в себя каллории безо всяких эмоций и удовольствия, которое предвкушалось как блаженный и заслуженный пикник после счастливого полёта. Может всё дело в том что я его ещё не заслужила, но есть надо.

Народ вываливается из машин, выгружает коляски с детьми, собак и складные стулья и неослабевающим потоком куда-то течёт. Я вливаюсь. Пора начинать испытывать удовольствие, а то зачем я сюда приехала. Сейчас наконец-то цель уже рядом. 
Мы идём мимо стадиона, каких-то площадок, зданий, по перелескам и  полям...Интересно, у них у всех что-ли инстинкт, как у перелётных птиц? Или они все учились в этом коллеже? Пусти меня одну, я вовек не найду где эти чертовы автобусы. Слава богу я не одна.

Вышли наконец к нужному месту, вот она, автобусная остановка. На всякий случай спрашиваю, не продаётся ли билет на фестиваль вот за этим столиком? Нет, говорят, это будет там, на месте.

К слову сказать, там, на месте входные билеты не только не продавали, но даже и не проверяли, да кто бы это знал. Переведя дух и оглядевшись я с упавшим сердцем поняла, что рано изготовилась садится в подъезжающий автобус, ибо чуть подальше стояла лента очереди. Нет, если бы я только недавно приехала в эту благословенную страну, я преспокойно бы осталась на месте и сообразила что никто понятия не имеет кто тут стоял, а кто нет, и уехала бы сразу...Но Америка меня испортила. И «соображалка» заржавела в условиях «жёсткой регламентированности» событий, и проснулась сознательность с детства вдолбленная семейным воспитанием. Проклиная свою глупую, никому не нужную честность, иду вставать в конец очереди, а конца всё нет. Нет, с каким уважением я смотрела на обвешанных малышами мамаш и папаш, которые шли со мной рядом, с чувством глубокого удовлетворения, исполняя правило уважения к другим таким же претендентам на место в автобусе, которые, да, сумели приехать чуть раньше. Я ими восхищалась, но относительно себя чувствовала только досаду. Через пол-мили обозначился конец очереди. Никто не паниковал, что не успеет насладиться радостями фестиваля и я попыталась успокоиться. Ещё есть время. 
Через пятнадцать минут помозолив глаза ближайшим соседям я решилась обратиться к ним с расспросами и попала в точку. Оказывается (ну само собой же) все и проще и сложней. Они тут уже не в первый раз и получают   газету-рассылку со всеми данными. Заранее купленный входной билет стоит дешевле и они получили его по почте, а так $20. Да, и полетать можно, но надо записаться заранее вот по этому телефону, так как места ограничены и взлетает всего 125 шаров, каждый из которых поднимает от двух до восьми человек. Бумц! Лбом об стенку. А мне кроме полёта тут ничего не надо....! Ну может и повезти, сказала леди, если у кого-то не хватит духу (
if somebody would get a cold feet). Правда взлёт совершается только два раза в день: в 6:30 утра и в 6:30 вечера, а сейчас уже 5:35, м-да, но может вам повезёт.

А я думала что целый день летают, ведь фестиваль-то шаров, чем же ещё там заниматься!? Ладно, чёрт возьми, дам пессимизму по ушам и дойду до точки,... или до ручки. 
Мы двигались вперёд конечно, но как медленно! А ведь придётся ещё найти то место, где продают билеты на полёт, если их ещё продают, и место самого шара, одного из ста двадцати пяти. Как я это всё успею, когда до взлёта меньше часа, очередь почти стоит, а туда ещё доехать надо? Положусь на удачу. Сделаю что могу и будь что будет. Сразу после этого мудрого решения, как в награду, проходящая мимо пара предлагает билеты на вход, со скидкой. Беру билет за 15 долларов. Уже немного повезло. Ну кто знал, что он мне вообще не понадобится?

Не может быть, но мы садимся в автобус. Я всех люблю и хочу погладить по головкам. Особенно детей. Почему-то очень много индусов с красивыми малышами. Девочки особенно хороши, необычно и прелестно, со вкусом одеты. Недаром я всегда чувствовала очарование Индии. Мы с ними родственные души и хотим летать.

Выходили из автобусов столь же долго как и садились в них, ожидая своей очереди на выгрузку, но и это уже позади. Спрашиваю каких-то дежурных где купить билет на полёт, но, пробежав по их указке минуты три, снова чувствую подвох и удаление от цели. Кажется и у меня просыпается птичий инстинкт. Снова спрашиваю и снова получаю указание в теперь уже в обратном направлении. Доннер-веттер, неужели пошла вторая серия триллера «Поиск Цели». Когда я поняла что искомый шатёр счастья находится недалеко, только туда нет никакой дороги, то у меня в мозгах произошёл какой-то щелчок и включилась другая реальность.

Между асфальтовой дорогой, на которой стояли ряды палаток с товарами и едой, и тем шатром куда я стремилась, было само зелёное поле аэродрома. Издалека если смотреть, то зелёное. А приблизившись я попала в сплошную красно-бурую глину, пропитанную водой и разрытую сотнями колёс которые сорвали травяной покров. Там где он сохранился можно было шагнуть, но вот сохранился он только кое-где. Все вокруг шли в самых разных направлениях, как по аллеям парка. Люди, казалось бы насмерть привыкшие к удобству и комфорту всюду и везде, невозмутимо шлёпали по воде и утопали в засасывающей глине, и выглядели абсолютно счастливыми и довольными. Они любезно улыбались, уступали дорогу, поддерживали под локоток, или показывали удобный камень при переходе ручья. 
Ну уж, я не хуже могу, я-то и не такое видала, наши везде пройдут. Подбадривая себя такими лозунгами я шагнула в болото. Оставшись раз десять в одних носках и постоянно выковыривая любимые белые летние туфли из глиняных тисков, уже не говоря о брюках, которые просто по колено...да что там, пустки, я дошла-таки до шатра и встала в очередь. На часы не смотрела. Шары уже начали взлетать и значит уже было 6:30, а может и больше.

Организованные американцы клубились у столов с добровольцами, оформляющими бумаги, и норовили втиснуться без очереди. Напряжение сгущалось. Дойдя до места записи я объяснила, что в списках меня нет, но я хочу полететь. Ну что же, если я согласна ждать пока проверят наличие, либо отсутствие всех ранее записавшихся, и, следовательно, наличие свободных мест, то может мне повезёт.

Я уже закаменела в желании пройти всё до конца. В громадной палатке было жутко душно и жарко, но я несдвижимо вросла у стола, где сверяли списки отметившихся и места в корзинах. Тут удобно было наблюдать виртуозную работу координатора, которая могла бы дирижировать самым огромным оркестром по самой сложной партитуре, будь она музыкантом. А исследования условий работы в разных профессиях говорят, что водитель-профессионал на дороге и дирижёр за пультом имеют равное напряжение и уровень одновременного многоцелевого внимания. 
Она работала красиво, ни на минуту не упуская ничего и никого, и, ни на минуту не замолкая, успевала всем всё объяснить. Рация и пять помощников, добровольцы помогающие пассажирам найти нужного пилота и шар, сами пассажиры со своими проблемами, и, явно, неопытная тётенька со списками – всё крутилось в зоне её внимания и это внимание незамедлительно попадало в нужное время и в нужное место. При этом она отлавливала мелькающих в толпе нужных ей людей или вызывала их по рации. Потрясающе! Так с виду посмотреть – самая обычная и даже непримечательная женщина, а какая красота!

Мне понравилось что шарами управляют пилоты. Романтическое слово. Захотелось увидеть их и как раз к нашему столу подошёл представительный и приятный на вид дядька в яркой нарядной футболке. Это и был пилот которому нужен был только один пассажир. Я мысленно тут же взмолилась, чтобы это была я. Ведь в основном там все были либо с семьёй, либо с друзьями. Я видела что на каждую запись всегда приходилось два и больше, бланков. Одна была только я. Но без места. А у него было как раз одно свободное место под шаром. 
С какого-то момента судьба начала играть на моей стороне, думаю после болотного перехода. Уже явно перевалило за 7:30 (на часы я так и не решалась посмотреть) когда он поговорил по рации и потребовал срочно одного пассажира, так как шар должен вот-вот взлететь. К этому моменту очередь регестрирующихся истаяла и несчастная, обалдевшая тётка, которая помогала со списками, закончила свою работу. Мне сунули розовый бланк моей розовой мечты, а пилот чуть только не тянул меня за руку и бил копытом, как рвущийся в битву конь. Так бы я и улетела не заплатив, но та великолепная распорядительница углядела и это, и в последний миг успела ухватить за кончик хвоста улетающие денежки. Молодец!

Слава богу у меня была кредитка, наличных, которые я заготовила никак бы не хватило, потому что мои представления о ценности полётов на шарах оказались очень заниженными. Не будем о мелком. 
Я лечу.

 


 

 

 

Чаша

Берёзки стройные рядком,

мороз, дыханье с холодком,

солнце – золотою шишкой

посреди густых стволов,

озорным таким мальчишкой

воробьишка меж кустов,

небо всё в сосновых иглах

и в весёлых играх день...

Мы тогда с тобой могли бы

отыскать в снегу сирень.

                                                      Зима 1968-69

 Июльский полдень

В Ботаническом саду

В молчании душа

 впивает тишину

         текущую с ветвей

     в душистую траву.

 Как стрелы камыша

пронзают глубину

    сияние лучей

 пронзает синеву

Истомой дышит лес

и какждый лист красив.

                           Деревьев хоровод

     уводит за собой

и...нет тебя, исчез

          ты в кружеве осин

                   в немой прохладе вод

                             стал лилей лесной.....

 июль 1977

Ленинград,

Ботанический Сад

В Манхеттене

Здесь дома словно взрывы – земля на дыбы,

Авеню суетливы и даже грубы.

Непрерывным теченьем влекутся тела

В беспощадном свеченьи сгорая до тла

Здесь неона пульсирует синяя кровь

И в ушах как насилие – грохот и рев,

И от запахов разных желудочный спазм

И глазам безобразный и наглый соблазн...

А поэт-муравьишка бредет по ущельям

По бетонно-стеклянно-бездомно пещерным

И тихонько мурлыкает новый мотив

Все вот это случайно в него захватив...
                                                                                                     1991Манхеттен

В Атлантике

 

в золотых поцелуях солнца
растворяясь,

                        в бесильной неге

и в томительной ласке ветра,

 распростершись под тяжестью неба,

на незримом костре сгорая,

 не могу ни одним дыханьем

 остудить, 
                             ни одним реченьем

это огненное мученье –

очищенье в преддверии рая!

 Июль 1996

 

Залив Бьёркезунд

 

За завесой облаков

неотступный взор Зевеса,

а вокруг простор развергся –

ни границ,

            ни берегов...

Море с небом                        

            синью в синь,

жемчуга...аквамарины

и дыханием единым

растворяешься...

            Аминь....
                                    Сентябрь
1990
                                             Балтика

                                                                                               
                                                                                                                          

                             

                                      

 

 

 

 

 

Друг для друга мы – кометы,

Встречи взрыв! – и разойдёмся

Лишь мгновенье в жизни этой

Друг до друга мы коснёмся

Нас уносит по орбитам

В неизвестное пространство

И на это окаянство

Зреет облако обиды

Нас закручивает круче

Время – гуще, скорость выше,

И уже обида тучей

И, в сердцах грозой по крыше!

Долго светятся предметы

с жаром эхтим расставаясь

тихо в памяти качаясь

остывают...мы – кометы...

                                                                                  


                                                                                               

Зачем стихи рождаются на свет? –

Он них освобождаюется поэт.

Как тот цветок, что дарит аромат,

и в щедрости своей не виноват.

Он даже в немоте лесной глуши,

где нет ни глаз, ни сердца, ни души

благоухает так же и цветёт...

Стихам же нужен тот, кто их прочтёт,

кто припадёт к источнику в скале,

кто ищет это чудо на земле,

чью жажду по-иному не унять,

и эта жажда может мир менять –

навстречу ей в бесплодности пустой

пробьётся ключ кастильский, золотой

и новый в мире явится поэт...

Зачем стихи прждаются на свет?


Встреча

 

                                
 

Каждый раз когда Владу надоедали семейные проблемы или одолевало глухое недовольство собой он уезжал в Ленинград.

С тех пор как он понял, что природа одарила его высоким ростом, крепкой соразмерной фигурой, приятными чертами лица и густой русой шевелюрой чувство достоинства и невозмутимость стали его бронёй и щитом. Даже бурные пирушки с братом и его приятелями он проводил по возможности невозмутимо, но наутро бывал-таки недоволен собой.

Повзрослев, Влад как-то неприметно, но твёрдо отдалился от брата, в котором все его недостатки выпячивались как  под лупой. 

Жора был весельчаком и обожал удовольствия. Постепенно он позволил своему симпатичному лицу опухнуть, а стройной фигуре расплыться и даже как-то стал меньше ростом. Он терял работу и подружек, но не весёлость характера. Влад невольно привык смотреть на него снисходительно и отстранённо. 

Итак, институт был окончен и нашлась работа, не очень интересная, но в хорошем месте. Родня явно ожидала большего. Броня невозмутимости предохраняла его от сильных разочарований, но загнанное внутрь чувство неудовлетворения и недовольства собой иногда прошибало броню, тогда надо было менять обстановку и как-то так сложилось, что это всегда был Ленинград. Другую, ту, большую Россию он наблюдал когда служил в армии на Дальнем Востоке, и она его больше не интересовала.

В Ленинграде мало-помалу появились знакомые и друзья с которыми было легко отойти от всех неприятных событий и чувств. Роль московского гостя придавала определённый шарм и притягательность в глазах компании, и можно было не затрачивая лишних усилий чувствовать себя весьма комфортно.

Так всё было и на этот раз, летом в конце шестидесятых. Остановился как всегда в дружеской, открытой и безалаберной семье очень дальних родственников отца. Крайняя бедность тут была привычна и уныния не вызывала. Как и он, эта семья тоже лишилась отца и жила трудно, но благодаря матери сохраняла свет и тепло. Потеря составляла и горе и силу семьи сплотившейся на обломках счастья, и к ним тянулись молодые на тёплый огонёк. Дом их постоянно был полон друзей и знакомых, друзей этих знакомых и знакомых этих друзей. За столом в любое время легко возникали пирушки прямо на обёрточной бумаге, для которых годилось всё, даже просто булка с чаем. В двух комнатах, большой и маленькой, когда-то выделенной внутри этой большой, в старой ленинградской коммуналке, всегда находилось место для ночлега тем, кому некуда было пойти. За крахмальное бельё никто не прерживал, спали на чём есть и в чём есть.

На полу устраивались постели где все нуждающиеся в ночлеге спали рядком и вперемешку. Детсадовские бои подушками и куча-мала применялись иногда, чтоб посбить спеси у вновь влившихся в ряды, и ещё не усвоивших местного стиля. Атаманше этой дикой орды приходилось встревать всем своим весом, чтоб поумерить боевой пыл своих сыновей и их приятелей, если на её зычный голос никто не реагировал, хотя ей изо всех сил помагал яростный лай Белки.

Старая, рыжая с белым, собака неизвестной породы вынуждена была мириться с тем, что любовь к ней хозяева делят с бесчисленными гостями. Ей было просто это понять. Она сама когда-то, уже давно, сидела замерзая под осенним дождём у магазина, откуда выплывали волны убийственных запахов и терпеливо ждала, что кто-нибудь даст ей поесть. Наконец одна полная дама  положила перед ней кусок ароматной булки и с удовольствием посмотрела как она ест.  Что-то побудило собаку пойти за уходящим человеком в какой-то неясной надежде...дама обернулась, они посмотрели друг на друга. Дама погладила её и сказала: «Ну что хочешь пойти со мной, бедняга?» И как-то сразу стало хорошо и спокойно. С тех пор она забыла своё голодное бродяжничество, стала солидной домашней собакой, уже не удивляющейся ни вкусным косточкам, ни даже пирожным. Под старость ей случалось набедокурить прямо на полу, чему виной может и были эти самые пирожные и начавшийся от них диабет, но и к этому хозяева и их гости относились с полным пониманием и сочувствием.

Молодёжь сюда прибивало самую разную. Сын дальневосточного морского офицера, один в тринадцать лет уехавший из многодетной семьи учиться в Ленинград, и приведённый домой своим одноклассником, младшим сыном хозяйки. Девочка-тенниситка из его же спортивного клуба. Единственная дочь очень дальних киевских родственников матери, которой родной город казался очень глубокой провинцией, из которой она безоглядно уехала в Ленинград. Киевская подруга этой родственницы, одержимая мечтой о ленинградской вокальной школе и карьере певицы. Их знакомые и приятели, которые незаметно сменяли друг друга. Нравы вольные и задорные, но при всех рискованных поворотах никогда не пересекавшие невидимых границ. Настоящая весёлая порядочность в большой цене. Особенно благоговели перед будущей певицей, самой старшей по возрасту  - она естественно царила даже не подозревая об этом. Просто её осанка и полная неосознанного достоинства посадка головы, её остроумие и весёлость, вместе с чётко ощущаемой допустимой границей вольности обращения объясняли всё мгновенно и без слов. В её присутствии сами собой укорачивались дерзкие языки и стыдливо прятались черезчур длинные уши. Сморозить глупость или пошлость? – никто бы не рискнул наткнуться на её изумление.

Зимой появлялась ещё одна возможность хорошо провести время – поехать на дачу к тётушке, сестре отца. Тётушка не всегда знала о своём гостеприимстве, но и предотвратить ничего не могла – влезали аккуратно в окно и так же тактично покидали временный приют.

Владу нравилась весёлая компания, но всерьёз к ней он всё же не относился. Всё было слишком не по-московски и немного парвеню. Так и сейчас к предложению пойти в чей-то совершенно незнакомый дом на чей-то неведомый день рождения, где не хватает кавалеров, он отнёсся спокойно, но внутренне поморщился – чужие, ненужные люди и знакомства утомляли. Но его ленинградский приятель был настроен оптимистически, предвкушая обильное и изысканное объедение знаменитой еврейской кухней, которое ему обещала его знакомая, подруга именинницы, старавшаяся обеспечить партнёров для танцев.

Сборы и поиски адреса заняли больше времени, чем было до назначенного часа и они опоздали, но не поворачивать же обратно от достигнутых с такими трудами дверей, позвонили. Дверь открыла высокая нарядная девушка с белоснежным лицом под короной жгуче-чёрных волос и глазами так победительно сверкавшими на нежном лице, что всё это подействовало со внезапностью удара. Её лицо было почти на одном уровне с его глазами и полностью заслонило собой всё остальное и даже само время.

Приятель, резко остановленный в разбеге долгим и абсолютным молчанием этих великолепных живых статуй, недоумённо пожал плечами и так же молча проскользнул между ними в прихожую и далее к столу, который и впрямь поражал воображение и обоняние. Влада ещё хватило на то, чтобы зайти в гостинную и представиться хозяевам и уже чинно сидящим за столом аспирантам и кандидатам, приглашённым с дальними целями, роственникам и подружкам, но больше никаких отчётливых впечатлений не осталось, а был один всё продолжающийся миг, в котором смешались внезапный ступор и непрекращающийся полёт. Разбираться ни в чём он не хотел, да видимо и не мог. Застолье вошло в размеренный ритм, разговоры всё время порхали вокруг именинницы, которую окуривали комплиментами. Она возбуждённо смеясь парировала: « Что с того, что хороша, а вот замуж никто не берёт» - «Я возьму» как бы не своей волей ответил он.

Это не была очередная галантная шутка и общий светский разговор на миг завис в недоумении. Было неприлично, но совершенно невозможно отвести глаза от её взгляда, и то что лежало на его тарелке так и оставалось без внимания..

В какой-то момент она взяла его за руку и они оказались в другой,  маленькой комнате где наверное была тахта или диван, потому что всё что было потом – это один бесконечный поцелуй и огненная круговерть в голове. Значительно позже он узнал о тихом недоумении гостей, тихой же панике шокированной мамы, которая оказывается безуспешно пыталась достучаться в дверь этой маленькой, уплывшей в необозримость, комнаты, но не преуспела. Громко стучать она стеснялась, гости и соседи могли бог знает что подумать... Что думать ей самой она впервые в жизни категорически не знала.

Аспиранты и кандидаты недпив и недоев, пытались удержать безнадёжно осыпающиеся лица, но лучшим выходом было как можно скорее найти предлог и исчезнуть. Так заботливо и умело приготовленный праздник быстро и неотвратимо разваливался на куски, оставляя почти нетронутым великолепие стола.

Влад не мог всего этого знать, потому что не заметил как и когда они оказались с ней на улице. Невесомыми шагами они неутомимо переходили из одной улицы в другую, по тихо плывущему навстречу городу. Удивительное лёгкое чувство всё длилось и длилось, и как бы само несло их в своём потоке по городу, ещё не забывшему о белых ночах.

Нараставшая нестерпимая жажда неприметно привела их к дому его приятеля. Они решились зайти попить.

Было пол-пятого утра. Оказалось, что это самое подходящее время не только для того, чтоб выразить наконец простыми, обычными словами всё что с ними произошло, но даже для того, чтоб получить благословение от тёти Ляли,атаманши и «всехней мамы» этого бесшабашного и тёплого гнезда. Приятель его, сумевший не упустить свою долю на этом странном дне рождения, успевший и угоститься и потанцевать, давно вернулся и крепко спал.